Михаил Зайцев. Яша. Часть II. Ящер.

Форматирование в основном сохранено.
С разрежения автора, выкладывая его книгу.


Михаил Зайцев. Яша. Часть I. Хасид.
Михаил Зайцев. Яша. Часть II. Ящер.
Михаил Зайцев. Яша. Часть IIIa. Дракон.
Михаил Зайцев. Яша. Часть IIIb. Дракон.
Михаил Зайцев. Яша. Часть IV. Идущий по Следу.
Михаил Зайцев. Яша. Послесловие.
Мои впечатления о книге "Яша" Михаила Зайцева.

Профессор Зульцман – 8 октября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


– Ты зачем аллигатора в дом притащил? – сурово начала Орли.
– Яша – не аллигатор.
– А кто же он?
– Ну, дорогая, ты же сама все видела.
– За годы жизни с тобой, мой милый волшебник, я уже многое видела.
– Но ведь я объяснял уже, – начал я в десятый раз. – Его прежний, человеческий облик был искусственно создан. Поддержание того облика требовало постоянных затрат энергии. Я, обнаружив потоки энергии, попытался в ходе эксперимента эти потоки заблокировать, изолировав Яшу от всех внешних источников энергии. В результате он и приобрел свой нынешний, видимо, оригинальный, облик. Причем, перемены оказались необратимыми. Очевидно, поддержание искусственного облика происходило автоматически, но его воссоздание требует вмешательства.
– Чьего вмешательства?
– Того, кто создал его человеческий облик.
– А, может, это он сам.
– Может. Но вряд ли.

Ниже есть продолжение.

– Выходит, он вроде как зачарованный принц?
– Тогда уж наоборот: зачарованный аллигатор.
– Так значит, все-таки аллигатор!
– Да, нет же!
– А кто же он?
– Не знаю. Но для крокодила он маловат.
– Крокодилы разные бывают. Да и какая разница. Крокодил, варан, ящерица ... Зачем надо было его в дом тащить? Ты на зубы его посмотри! Что, если он детей покусает?
– Яша – разумное существо. Он не станет никого кусать.
– Ха, разумное! Даже если бы я поверила в весь этот бред, так ведь, говорят, он и человеком-то был ненормальным. Так что, считай, что ты меня успокоил – это не крокодил, а просто сумасшедший мутант с зубами, когтями и в чешуе. Уж лучше бы он был ящером.
– Вид у него действительно странный. Даже для ящера. Но я уже связался с одним человеком, который может дать профессиональную консультацию.
– Я, конечно, не профессионал, зато могу дать консультацию бесплатно: "Если нечто ползает, как ящерица, и шипит, как ящерица, то это ящерица".* [переиначенная еврейская пословица, гласящая: "Если нечто ходит, как утка, и крякает, как утка, то это утка"]

Как спорить с женщиной? Недаром все истинные ученые были холостяками.
И тут дверь в кабинет распахнулась, и ко мне подоспела нежданная подмога в лице моего запыхавшегося одиннадцатилетнего сынишки Орена.
– Папа, можно Яша будет спать в моей комнате?
– Ни за что! – Орли заняла круговую оборону.
– Ну, мам! Я обещал ему почитать про Гекльберри Финна.

– Значит, так, – я перешел в решительное контрнаступление с заходом во фланг. – Спать Яша будет в комнате наверху. А почитаешь ты ему завтра, после школы.
– Но наверху еще не достроено и нет мебели.
– Стены и окна есть. Мебель ему не нужна. И на кровать ему забираться тяжело с его короткими лапками. Попросишь у Томера, чтоб принес наверх старый большой матрац. А мама выдаст постельное белье, – и, игнорируя возмущенную мимику жены, я поспешил завершить разгром. – А когда ночи станут прохладнее, включим камин. Его труба как раз проходит через комнату наверху.


Доктор Оренбурски – 13 октября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


Вообще-то, я не люблю частные визиты. Мне часто приходится слышать о каких-то "особенных" рептилиях или их останках, найденных всякими любителями фауны. Как правило, все это совершенно банальные ошибки или чьи-то фальсификации. Да еще тащиться в такую даль!

На счет "дали" – это я уже избаловался в Израиле. В Союзе мне не казалось странным регулярно мотаться в пассажирских поездах, на грузовиках и даже телегах от Якутии до Казахстана. А нынче, уютно устроившись в своей лаборатории при террариуме в рамат-ганском "Сафари", я уже ленюсь проехаться часок-другой в личной "Мазде" по хорошему шоссе. К тому же, мне обещали заплатить и за проезд, и за консультацию.

Профессор Зульцман оказался человеком примерно моих лет и, как зачастую водится у израильтян, вел разговор в таком стиле, как будто мы с ним были давними приятелями.

– Смотри, Алекс, случай у нас довольно необычный. Мне бы не хотелось огласки и официальных исследований. Можешь считать это частным заказом. Разумеется, с соответствующей оплатой. Хотя, если ты действительно такой спец по рептилиям, как мне тебя рекомендовали, то, думаю, что деньги для тебя не главное.
– Я полагаю, мы вполне сможем договориться, э-э-э ... Ави* [уменьшительное от имени Авраам (Абрам)]. Однако хотелось бы все же посмотреть на твое "чудище".

Вслед за профессором я вышел из его кабинета и был препровожден в какое-то необустроенное помещение получердачного типа. Единственным предметом мебели в этой комнате оказалась вполне приличная и даже застеленная лежанка, на которой действительно разлеглось некое пресмыкающееся. Мало того, что животное лежало на застеленной кровати, оно еще и было закутано в простыню на манер древнеримской тоги – так, что наружу выступали лишь голова и лапы. К тому же, перед его мордой лежал раскрытый журнал, что создавало нелепое впечатление, будто рептилия была оторвана нашим вторжением от чтения.
– Как его зовут? – поинтересовался я.
– Мы называем его Яшей.

Что ж, подходящее имя для ящера. С животными, как и с детьми, очень важно сперва наладить контакт. Поэтому, приблизившись, я позвал его по имени. Большинство пресмыкающихся имеет ужасный слух. Однако этот экземпляр, похоже, прекрасно слышал. Я легонько погладил его по спине, стянул покрывало (к явному неудовольствию Яши) и осторожно приступил к первичному осмотру.

То, что экземпляр действительно уникален, мне стало ясно, как только я вошел в комнату. Достаточно сказать, что я не смог определить его вид! Но даже самый поверхностный осмотр привел меня в такое нервное возбуждение, что хозяин дома не мог этого не заметить.
– Что-то не так, Алекс?
– Все не так! Все! Черт возьми, откуда у тебя это животное?
– Это долгая история. А в чем дело?
– Оно не рептилия. Оно вообще не относится ни к одному из известных современной науке классов!
– Так уж сразу?
– Да уж, можешь не сомневаться. Начнем с того, что оно теплокровное. Кстати, странно, что оно так медленно двигается. Есть теория о том, что теплокровное пресмыкающееся могло бы обладать совершенной нервной системой.
– Яша болен. И это одна из причин, по которой мне понадобилась твоя помощь.
– Болен? Поэтому ты закутал его в тряпки?
– И поэтому тоже. А что еще в нем необычного?
– Его зубы совершенно не похожи на примитивные зубы пресмыкающихся. Они, скорее, характерны для высокоразвитого млекопитающего хищника.
– Ну и что? Ведь существуют же такие переходные от пресмыкающихся к млекопитающим виды, как австралийский утконос.
– Да. Но тут слишком много всего. Вот его голова, например. Видишь, какое строение черепа?
– А что в нем такого?
– Ну, как же! У него лобная и затылочная части по общему объему превосходят лицевую часть. Не понимаешь? У него слишком много мозгов! Такие пропорции бывают только у приматов.

К моему разочарованию, на Ави эта новость особого впечатления не произвела. И тогда я указал ему на спину "ящера".
– Видишь вот эти два нароста по бокам? Знаешь, что это? Думаешь, роговые выступы? Черта с два! Я и без рентгена могу поспорить, что это рудиментарные конечности. Врубаешься, нет? Ты лапы его пересчитай. Четыре. А тут еще две! Предки твоего Яши имели шесть конечностей. Понимаешь? Таких позвоночных в природе не существует!
Вот теперь и его, кажется, проняло. Ави вынул из кармана пачку дорогих сигарет. Предложил мне. Я благодарно кивнул, и мы оба закурили. Яша недовольно зашипел и отполз подальше. Видно, у него и обоняние острое.

– Надо поскорее доставить его в нашу лабораторию, предложил я после пары затяжек. – Там мы сможем провести детальное обследование.
– Это исключено, – нахмурился Ави. – Я же предупреждал, все должно остаться между нами.
– Да как же Вы не понимаете, профессор! – от волнения я вновь перешел на официальное обращение. – Это же переворот в науке. Такое просто нельзя скрывать. Это преступно. Да и Вашему Яше там смогут помочь. В любом случае ему там будет лучше, чем в домашних условиях.
– Не уверен, – пробормотал профессор себе под нос. И вдруг как-то слишком пристально посмотрел мне в глаза. – Алекс, внимание! Ты слышишь меня?
– Да, конечно, – я почувствовал странную скованность.
– Очень важно, чтобы ты меня хорошо слышал и понимал. Ты никому и никогда не станешь рассказывать об этом существе. Понимаешь? Это очень важно. Обсуждать это можно только в этом доме. Повтори.
– Никому и никогда, – повторил я, не в силах отвести глаз. – Только в этом доме.
– Хорошо, – профессор отвел взгляд и заговорил прежним тоном. – Что ты можешь посоветовать для исследований на месте и для лечения предполагаемого заболевания?
– Для лечения? – начал я выходить из оцепенения. – Я выпишу кое-какие лекарства. И еще хотелось бы взять анализ крови.
– Отлично. Только исследовать кровь тебе придется самому.
– Конечно, – согласился я, не привлекать же к этому посторонних, в самом деле.


Яша – 14 октября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


Я сосредоточенно шипел на книгу. Зачем? Не зачем, а потому что! Затем, чтоб страницу перевернуть дуновением. Потому, что лапы у меня слишком короткие и когтистые. Такими страницу не перевернешь, а только изорвешь. А книги надо беречь – этому меня в ешиве хорошо научили. Ох уж мне эти лапы! Я едва на них ходить научился.

Орен говорит: "Не бойся – папа тебя расколдует". Мальчишка! Чего тут расколдовывать? Самое неприятное в том, что я сам знаю, что должен быть именно таким, как сейчас. Таким, чтоб от меня люди шарахались. Чтоб обращались, как со скотиной. Спасибо, что хоть в зоопарк пока не отправляют.

Проклятая страница залипла и не желает переворачиваться. Бог с ней. Спасибо Орену – моему единственному нынешнему товарищу. Вот дал мне портативный аудиоплеер. И кнопки довольно большие, как-нибудь нажму. Наушники мне, правда, на голову не надеть. Ну, ничего. Слух у меня хороший – положу голову рядом с наушниками и буду слушать музыку.

У меня есть своя комната,
А в комнате свет.
Это как бы и не я,
Или я в черный цвет.

Это длится уж с неделю,
Или только дня три.
А причина в самом деле
Глубоко внутри.

– Соберись! Поборись! –
Голос мне говорит. –
Каждый может упасть,
Когда все болит.
Всем нам можно быть слабыми,
Но никогда
Уши не затыкать,
Глаза не закрывать,
Руки не опускать.
Даже в трудные времена.*

[авторский перевод популярной в девяностые годы песни израильского рок-музыканта Аркадия Духина]

Комната у меня тут действительно есть. И это здорово. Со светом. И вылезать никуда не хочется. А хочется свет выключить, свернуться клубком и сдохнуть. Особенно, когда приступы головных болей или тошноты.

Но вот, после приема лекарств, несколько полегчало. И я не стану забиваться в логово, словно зверь. Я – человек! И я буду вести себя по-человечески. Буду носить одежду, спать на кровати, есть из тарелки. Ой, я ведь даже не молился сегодня! Прости, Господи!

Рук у меня теперь нет, чтоб их не опускать. Но зато есть зоркие глаза и чуткие уши. И их вправду не стоит закрывать и затыкать. А еще хвост, который всегда можно почесать зубами. Буду общаться с людьми. Вот сейчас почешу хвост и загляну к Орену или к профессору. Их нет дома? Ну, тогда пойду хоть к этому громиле, как там его ...

Томер – 14 октября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


– А они говорили: "Загниешь!" Видал? Мы еще посмотрим, кто загниет!

Тренажеры были установлены на заднем дворе. Что может быть лучше хорошей тренировки на свежем воздухе? Обычно меня нервирует, когда кто-то смотрит, как я занимаюсь. Но присутствие ящерицы мне совсем не мешало. Может, оттого, что она не лезла со своими советами? Даже как-то веселее стало. Самого на разговор потянуло.

– Ребята говорили: "Учиться надо." Да пошли они со своей учебой! У меня знаешь какая зарплата? Как в хай-теке. Плюс бесплатное проживание и питание. Плюс условия для тренировок.

Ящерка понимающе зашипела. Я чуть увеличил нагрузку.

– Вот я весной в Италию поеду на соревнования. Тогда и поглядим. Эх, жалко, Феликса тут нету! Классный был тренер. Ну, так он все равно в Штаты перебрался. А то бы я, может, и не уезжал бы из Тель-Авива.
Я встал и начал надевать перчатки.
– Глушь? Что б они понимали, дурачье! Спокойствие-то какое. Никакой беготни, суеты. Разве только шакалы или бедуины* [кочевые арабские племена, жители пустыни] припрутся.
Стойка. Короткий пробный удар по груше.
– Поначалу тут от бедуинов житья не было. Думаешь, почему прежние владельцы продали ферму боссу? Или отчего сам босс никакой живности не держит? Ты как-нибудь спроси у него, где его прежняя тачка! "Кузены"** [имеются в виду арабы как этнически близкие евреям семиты. Вроде и братья, но не родные] прут все, что плохо лежит. И то, что хорошо лежит, тоже.
Комбинации ударов и отскоков менялись в различной последовательности.
– Когда босс меня нанял, то это была одна из моих первых задач. Навроде экзамена, значит. Все почему-то считают, что охранник должен быть тупым мордоворотом, а думать ему незачем. Ха! Я сразу боссу сказал, что за мелким ворьем гоняться – пустое дело. Надо с местным шейхом договариваться. А он мне, мол, дело твое – иди и договорись, коли надо. Вот умнейший мужик, а и то не понял, что не станет со мной шейх говорить. Я для него шестерка. Иное дело, сам босс. Он – колдун, его могут бояться и уважать. Надо было видеть рожи этих бандюг, когда босс им свои фокусы демонстрировал: огонь в жаровне сам собой потух, стекло в кальяне треснуло и кофе из чашки прям в руке у шейха через край побежал. И еще я у босса за спиной для солидности помаячил. Вот после такого разговора толк был. Теперь токмо пацаны либо залетные
отморозки изредка беспокоят.

Я сменил стойку.
– Вика. А что Вика? Ушла к этому очкарику, дура. Я б его одним пальцем.
Серия интенсивных ударов.
– Но зачем? На кой мне такая идиотка, которая меня на какого-то хлюпика променяла? Ты сам-то скажи!
Шипение и покачивание мордой.
– Ну вот. И я о том же. Пошли они все! Нам и тут неплохо. Такая природа!
Резкий удар.
– Такая красота!
Блок. Увертка и новый удар сбоку.
– Такая компания неболтливая!
Неожиданный разворот и мощный удар ногой.
– А бабу я себе, между нами, и тут могу найти. Еще и пофигуристей.


Профессор Зульцман – 20 октября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


– Я гляжу, вы тут неплохо устроились, – я окинул взглядом сукУ*. [Сукка (ударение на последний слог) – шалаш, традиционно устанавливаемый в дни осенних праздников Суккот]

Вроде, все в порядке, если не считать выдвинутого наружу стола, который уступил место Яшиному матрацу. Ящер упрямо соблюдал традиции и наотрез отказался спать в доме во время праздников. Может, это и к лучшему. И сыну есть с кем возиться. Вот и сейчас они напару велосипедное колесо препарируют.
– Орен, сделай музыку потише.
– Но, пап, это же для Яши!
– Мне тоже нравится Шломо Арци** [популярный израильский певец и музыкант], но не до такой степени, чтоб я сам себя слышать не мог, – я протянул сыну тюбик с клеем. – Этот для камеры подойдет.
На столе лежал раскрытый учебник.
– История? Похвально, что ты и на каникулах занимаешься.
– Это не я, это Яша читает. Он все подряд читает, что ни попадется.
– Вот как? А я как раз об этом поговорить с ним хотел. Можно тебя, Яша, на пару минут? – я поставил на стол и раскрыл свой портфель. – Скажи мне, ты японский язык знаешь?
Приблизившийся ящер отрицательно помотал головой.
– Тогда взгляни-ка на это, – я вытащил и протянул Яше листок с текстом на японском языке, чтобы уже через секунду сложить его и убрать в карман.
– Ты что-нибудь разобрал?
Снова отрицательный жест. Тогда я достал из портфеля небольшую стопку листов с японским текстом и разложил их на земле, чтоб ящеру было удобней.
– А посмотри, нет ли здесь того же текста?
Яша потоптался перед бумагами с полминуты, а затем решительно зашипел и ткнул носом по очереди в два несоседних листа. Верно ткнул – искомый текст начинался в середине первого листа и продолжался на втором.
Так я и думал. У нашего чешуйчатого приятеля феноменальная зрительная память. Теперь становится понятным его отношение к книгам: он просто запоминает тексты, а обдумывает их уже после. Таким образом, он может, не вдаваясь в суть, хранить в мозгу любую информацию, обрабатывая ее по мере необходимости, или после приобретения соответствующих возможностей. Например, умственных.
Но что это с ним? Куда он вдруг заторопился? Я вышел из шалаша вслед за ящером и увидел, что он семенит навстречу приближавшейся от дороги к воротам девушке.
– Здравствуйте! С праздником Вас! К Вам можно?
Да это же Яшина подружка!
– Конечно, заходи. Яэль, верно? Какими судьбами?
– Яшу проведать.
Казалось, Яша готов прыгать и лизаться, как добрая шавка. Или сядет на хвост и подаст лапу, как умный барбос. Но не тут-то было. Ящер степенно приветствовал знакомую шипением и кивком головы, а затем отступил от калитки, давая даме пройти. Лапы не подал, естественно, – у религиозных евреев мужчины с женщинами за руку не здороваются.
– Как же ты добралась?
– На автобусе. Я теперь часто буду заглядывать, если позволите?
– Но автобус тут останавливается далеко, да и ходит редко.
– Я могу и на такси от Беер-Шевы.
– А деньги? Да и таксисты тут в основном арабы.
– Да Бог с Вами! Я ведь на территориях* [имеются в виду территории Иудеи, Самарии и сектора Газы, фактически контролируемые Израилем, но не имеющие четкого юридического статуса и с преимущественно арабским населением. Территории считаются "горячими точками"] живу. Если бы я арабов боялась, то и носу бы из дома высунуть не могла.
– А родители отпускают?
– Их ребе Шимон попросил. Он просил, чтоб друзья бывали у Яши. Самому ребе тяжело добираться, но он хочет знать, как тут дела.
Вот оно, значит, как. Инспекция пожаловала!


Мири – 29 октября 1997 г.
Тель-Авив. Дом без названия.


Любопытно мне стало дверь 37 -ого открывать. Сразу на доску глазею. Вона, как чуяла. В новой отделенной части доски еще две фигурки начириканы. Человечек в мантии и старинной университетской шапочке, со стрелочкой от него к бородатому. И еще женщина рядом с первым человечком в шляпе, но со стрелочкой ведущей к ученому.


Яша – 8 ноября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.

Наверно, я крепко заснул. Поэтому доктора почувствовал только, когда тот уже подходил к дому. Несмотря на то, что доктор был возбужден, двигался и говорил шумно. К тому же, от него пахло коньяком.

– Я, можно сказать, проездом. Был в Беер-Шеве, на юбилее старого знакомого, и не смог удержаться, чтоб не заскочить – проверить самочувствие моего тероморфного* [подкласс вымерших зверообразных ящеров] пациента.

Доктор буквально ввалился в дверь моей комнаты и сразу кинулся ко мне. Похлопал по спине, нахально заглянул в пасть. Потом вдруг поцеловал прямо в морду.
– Скажите, а тошноты у него не бывает?
– Бывает, и еще как! – явно недовольный нежданным визитом профессор вошел сразу за доктором, а Томер последовал за ними.
– А аппетит как?
– Не жалуемся.
– Значит, хороший аппетит? Несмотря на тошноту, жар и боли?
– Ну, когда ему сильно нездоровится, то он не ест. Иногда – целые сутки. Но обычно уплетает за четверых.
– А что он ест и сколько?
– Индейку каждый день съедает целиком. И часто просит добавки. Кроме того, ест картофель и мучное. Творог тоже. Супы любит. А фрукты – не очень.
– Вот как! – доктор, похоже, был доволен услышанным. – А сколько же он сам весит?
– Не знаю, – кажется, наш умный профессор сам удивился тому, что заранее не потрудился выяснить мой вес. – Томер, у тебя же были напольные весы? Будь добр, принеси их сюда.
Томер отчего-то медлил, смеряя гостя подозрительным взглядом. И, кажется, я его хорошо понимал в данном случае.
– Ну что же ты, Томер? Ступай скорее, мы ведь ждем.
– И все-таки в нем многое от рептилий, – блаженно рассуждал доктор, ни к кому конкретно не обращаясь. – На лапах по четыре пальца. И в деснах канавки, как у змей для подвода яда, а зубов ядовитых нет. И глаза необычные: зрачки расширяются и сужаются, как у ночных хищников. Но при этом есть третье полупрозрачное веко, будто для защиты от яркого света. А, может, от пыли или от воды?
То, что Томер вернулся менее чем за минуту, меня не удивило – я слышал его топот по лестнице. Немного удивляло лишь его ровное дыхание.
– Яша, – обратился ко мне профессор, указывая рукой, – встань на весы, пожалуйста.
Я безропотно подчинился. Встать мне, правда, не удалось – весы были слишком узки и рассчитаны на пару близко расположенных ног. Мне пришлось лечь на них брюхом.
– Я же говорил, что он умница! – доктор просто сиял.
– Восемьдесят семь с половиной килограмм, – констатировал профессор.
– Не может быть, – неожиданно вмешался молчаливый Томер.
– Очень даже может! – потирая руки, воскликнул доктор.
– В этом у меня глаз наметанный, – не сдавался Томер. – Он весит не более пятидесяти ке-ге. Видно, весы испортились.
– А ты попробуй, подними его, – засмеялся доктор.
Томер встал надо мной, расставив ноги, и взялся за мои бока.
– Позволь, приятель, – шепнул он мне на ухо, отрывая меня от пола к некоторому удивлению доктора. – Ух ты! И правда, не меньше восьмидесяти пяти. Он что, камнями набит?
– В русских сказках бывают такие вещи, которые изнутри больше, чем снаружи.
– Ты что-то выяснил? – спросил хозяин дома.
– Не то чтобы совсем выяснил, но мысли кое-какие есть. Его надо завтра же в нашу лабораторию отвезти.
Профессор аж поперхнулся.
– Алекс, ну мы же договорились, помнишь? Нам нужно Яшу в тайне сохранить.
– Ах, да-да-да-да ... конечно, – доктор потер лоб. – А, собственно, почему в тайне? Это же уйма тем для диссертаций!
– Алекс, внимание! – строго начал профессор, заглядывая гостю в глаза.
– Ави, дорогой мой! – доктор крепко обнял хозяина и попытался его поцеловать. – Ты ведь даже сам не понимаешь, какое сокровище скрываешь от народа! Какую жар-птицу в клетке запер!
Слово "жар-птица" было произнесено по-русски. Доктор все больше путался в словах.
– Я сейчас же поеду и закажу транспорт.
– Куда ты поедешь? Сегодня суббота – все закрыто* [суббота выходной день в Израиле. Более того, иудаизм запрещает выполнять многие действия в течение этого дня].
– Уже вечер – исход субботы. И потом, у нас в сафари по субботам работают. А еще мне надо проверить ... А у тебя это, как его? У тебя интернет есть?
– Есть. Компьютер в кабинете, внизу.
– Отлично! Заодно и рецепт вам обновлю. Хотя, уже не надо будет ... – доктор уже спускался, и его слова доносились снаружи.
– Проблемы, босс? – вполголоса спросил Томер.
– Он пьян и не поддается внушению. Его нельзя выпускать.
– Так, может, я его вырублю аккуратненько. А утром, когда протрезвеет, Вы ему внушите, как следует.
– Погоди.
Профессор поспешил вслед за незваным гостем. Охранник следом. Я тяжко вздохнул и последовал за ними.
– Алекс, тебе нельзя сейчас никуда ехать. Ты не в состоянии вести машину. Оставайся у нас.
– Кто не в состоянии? Я не в состоянии?! Да я сейчас все в состоянии. В самом хорошем состоянии, какое только может быть.
– Постой, ты пьян и ... – профессору Зульцману явно недоставало опыта общения с носителями русского менталитета.
– Да разве ж это пьян! Мы и выпили-то с Мишкой всего ничего, – доктор сел за компьютер и заговорил на русском. – Мишка – это такой мужик! Мы с ним с института неразлейвода, – снова на иврите. – Я тебя с ним познакомлю.
– Но, ты не можешь ехать ...
– Да я прям щас поеду! Меня ждут, – доктор встал, забыв, что ему нужен был компьютер, и двинулся к выходу, пытаясь отстранить застывшего в проходе Томера.
Дело принимало серьезный оборот. И я собирался не допустить насилия. К тому же, суббота и впрямь уже вышла, а значит, еврею можно писать.
Надо отдать должное профессору – он быстро уловил мой ход:
– Алекс, ты ведь что-то выписать нам собирался.
– Ах, да-да-да-да ... – доктор повернулся к компьютеру и обнаружил, что я, кое-как взгромоздившись на кресло, топчусь по клавиатуре. – Эй, дружок! Это не для тебя!
Доктор так резко потянул катящееся кресло, что я чуть не свалился. Затем доктор взглянул на монитор и обомлел. На экране перед ним появилась надпись:
"Uvajaemyi doktor Orenburski, ne mogli by Vy vesti sebia so mnoi ne stol' besceremonno?
S po"

Доктор огляделся, пытаясь сообразить, как его разыгрывают. А я тем временем слез с кресла, пододвинул его обратно к столу и, забравшись в него вновь, стал тыкать когтем в клавиши, выводя перед носом у доктора:
"chteniem, Iasha."

А что делать? Ну не знал я английского и шрифт поменять в компьютере не умел. Закончив писать, я спокойно слез с кресла и с достоинством отошел в сторону.

Ведущий израильский герпетолог* [раздел зоологии, изучающий земноводных и пресмыкающихся] заведующий серпентарием рамат-ганского зоопарка "Сафари" доктор Александр Оренбурски с убитым видом опустился в кресло и, обхватив голову руками, забормотал:
– Все. Больше ни капли. Клянусь. Ни-ни-ни ...

Яша – 25 ноября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


– А я ведь говорила! Я предупреждала, что твой аллигатор их когда-нибудь покусает! Что мы теперь Коганам скажем?
– Мама, Шмулик сам упал!
– Ну-ка, давай по порядку, – вмешался профессор.
– Мы на заднем дворе играли!

Да. Мы действительно играли. И, должен признаться, это было здорово! Мне ведь никогда прежде не доводилось вот так играть с ребятами. Оказывается, это очень увлекательно.

– Во что вы играли?
– В рыцарей. Йоси на прошлый Пурим** [еврейский праздник с карнавалом, в наше время считается детским праздником] рыцарские латы подарили. Такие блестящие. И мы стали строить замок.
– Значит, Йоси с братом были рыцарями?

– Нет, рыцарем был только Йоси. Шмулик был его верным оруженосцем, а я бродячим певцом.
– Так. А что там делал Яша?
– Он был драконом.
– Драконом? Орен, разве я не говорил тебе, что про Яшу нельзя никому рассказывать?
– А я и не рассказывал ничего, пап. Я просто показал его, будто он у нас рядом с домом живет. Как дикий дракон.
– Это очень плохо! Нельзя было этого делать, Орен.
– Короче, – Орли схватила сына за руку. – Ящер набросился на детей.
– Он не набросился, мам! Дракон стал штурмовать замок. Йоси испугался и закричал. Шмулик ударил, и Яша у него откусил.
– Что откусил?
– Меч.
– Уф ... Это карнавальный меч из картона и фольги?
– Нет, пап. Из фольги был у Йоси. Шмулик взял другой. На заднем дворе нашел прут, что остался после стройки сарая.
– Железный прут? От строительной арматуры?
– Да.

Я просто увлекся. Сам не ожидал. Когда песчаная стена замка посыпалась, и ворота из досок упали, я пополз внутрь, намереваясь сорвать флаг с башни. А мальчишка спрыгнул с насыпи мне на спину и ударил железякой по голове. Очень больно ударил, а у меня и так голова все время трещит. Я очень рассердился. И как-то сразу перестал себя контролировать. Какой-то приступ ярости. Похожий на тот, что был во время драки с Нисимом в ешиве.

– И что дальше?
– Шмулик хотел еще раз ударить. Но Яша страшно зашипел, перехватил меч зубами и откусил половину. А потом резко дернулся, и Шмулик свалился. Прямо на обломки ворот. А там гвозди были в досках, ржавые. Шмулик ногу поранил.
Из соседней комнаты донесся пронзительный визг и плач.
– Инбар проснулась, Орли. Надо покормить ее.
– Да что ты понимаешь? Тебе бы только, как этим мальчишкам, в игрушки играть! Инбар плачет потому, что я вся на нервах, – Орли громко хлопнула дверью.
– Не переживай, сынок. Нога у твоего друга заживет. Но Яшу больше никому никогда не показывай, – профессор двинулся следом за женой, но в дверях обернулся. – Я бы, на вашем месте, посвятил Шмулика в рыцари.
Взрослые удалились. Орен обнял меня за шею и, хлюпая носом, зашептал мне на ухо:
– Знаешь что, Яша. Давай мы с тобой больше не будем никогда сражаться. Даже в играх.


Старший инспектор Хитуэли – 14 декабря 1997 г.
Беер Шева. Центральное отделение полиции.


С фотографии на меня смотрело ничем не примечательное лицо человека неопределенного возраста. Подпись к портрету гласила: "специальный агент Левин". Вот и все, что было изображено на неброской пластиковой карточке с магнитной полоской. Если не считать печати с коротенькой аббревиатурой: "ШАБАК"* [аббревиатура ивритских слов шерут битахон клали Генеральная Служба Безопасности, аналог американского ФБР или российского ФСБ]. Я кивнул головой, и остановивший меня в коридоре человек привычным движением убрал удостоверение в карман. Вот так, спецагент Левин. Чушь какая-то. Насмотрелись дурацких боевиков с непременным "агентом Джонсоном". И прикид такой же
стандартный. То есть, конечно, без костюма с галстуком – в наших палестинах такой агент выглядел бы шутом. Стоявший напротив меня был одет в джинсы и просторную трикотажную рубашку. Все чистое и приглаженное, но в то же время удобное и чуть поношенное. Он мог бы одинаково легко сойти и за мелкого менеджера, и за почтового служащего, и за техника по ремонту кондиционеров. В общем, за кого угодно. Сам он был чуть выше среднего роста, мускулист, брюнет с короткой стрижкой и обычными семитскими чертами лица. Держался спецагент непринужденно.

– Я Вас задержу ненадолго, детектив. Всего несколько вопросов, – ни голос, ни мимика агента не выражали никаких эмоций. Официальная вежливая улыбка могла скрывать как искреннюю симпатию, так и равнодушие либо враждебность.
– Что ж, прошу в мой кабинет, – я сделал приглашающий жест рукой, и мы прошли в дверь с табличкой "заместитель начальника уголовного розыска".

Закрывая за собой дверь, я буквально спиной почувствовал взгляды сотрудников. Что поделать, здесь работают сыщики. Они люди наблюдательные и приметливые – работа такая. Мне следует ожидать каверзных вопросов, как только выйду попить кофе. Тем
временем, мой необычный гость уверенно устроился у меня за столом. Правда, все-таки в кресле посетителя.

– Мне хотелось бы проконсультироваться у Вас по поводу одного Вашего знакомого – Авраама Зульцмана. Вы ведь знакомы с ним, не так ли?
– Знаком немного, – подтвердил я. – Я работал с ним пару раз. Но с нашего последнего свидания уже около года прошло.
– Лишь немногим белее десяти месяцев. Но не в этом дело. Что Вы можете рассказать о нем?
– Что мне сказать? Он оказал нам существенную помощь в деле о пропавшем ребенке. И еще несколько раз добровольно вызывался помочь. Знаете, он эксперт по психологии и ...
– Простите, старший инспектор. Я приехал к Вам не за тем, чтобы выслушивать официальную белиберду. Поверьте, я знаю это все сам. Но, Вы же, черт возьми, ДЕТЕКТИВ! Расскажите свое впечатление о личности г-на Зульцмана. Что он за человек?
– Профессор Зульцман человек уважаемый, хоть и слегка чудаковатый. Человек умный, даже хитрый, наверное. Но не злой.
– Это правда, что он экстрасенс?
– Думаю, да. Я в этом не разбираюсь. Во всяком случае, гипнозом он владеет. Он даже выступает иногда в клубах и домах культуры. И в университете читает лекции по парапсихологии.
– Раньше читал. Он там уже давно не появляется, – спецагент сложил руки на столе. – Как по-Вашему, Зульцман – честный человек?
– По-моему, у него собственное понятие о чести. И он его придерживается.
– Хорошо. Я сформулирую вопрос иначе: способен ли профессор Зульцман на преступление.
– Хм. Смотря какое. Если от налогов уклониться или, скажем, правила дорожного дви...
– Я говорю о тяжком уголовном преступлении. Таком, как похищение, или убийство?
– Не думаю.
– А если, например, с научными целями. Скажем, поставить какой-нибудь запрещенный эксперимент над человеком?
– Не знаю. Может быть, если сам профессор при этом будет убежден, что действует во благо этого человека. Например, пытается избавить его от какой-нибудь неизлечимой и опасной болезни.
– Выходит, Ваш профессор – гуманист?
– Выходит, так.
Несколько секунд агент размышлял и, казалось, сомневался, спрашивать ли меня еще о чем-то.
– Приходилось ли Вам слышать когда-либо имя Яков Гифуннер* [найденыш (идиш)]?
– Не припоминаю. А кто это?
– Один полоумный ортодокс. Возможно, знакомый Зульцмана.
– Нет, не знаю такого.
– Хорошо, – Левин поднялся. – Не стану более злоупотреблять Вашим вниманием. Спасибо за помощь, детектив.

Орли – 5 января 1998 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


– Орен, ты в школу опаздываешь!
– Уже иду
!
Неорганизованный ребенок. Вчера сидел допоздна, а теперь еле поднялся. Это все отец ему потакает. Придется сделать ему бутерброды, – позавтракать нормально он уже не успеет, так пусть хоть в машине перекусит.

– Не забудь, что после обеда у меня лекция в Кирьят-Гате. Мне машина понадобится, – послышался голос Ави из-за газетного листа с противоположной стороны стола.
– Я тебя уже давно уговариваю вторую машину купить.
– Два автомобиля нам не по карману, – Ави отхлебнул кофе.
– Не обязательно такой шикарный джип покупать. Можно что-либо попроще, даже со вторых рук.
– Милая, – газета соизволила опуститься и приоткрыть верхнюю часть лица моего благоверного, – мы ведь с тобой оба хорошо понимаем, что из нас двоих машиной "попроще" придется довольствоваться именно мне. А мне, как раз, необходим самый шикарный авто, чтоб клиентам пыль в глаза пускать.
– Ну, тогда, не обессудь, если не успеешь в свой Кирьят-Гат. Мне после детской поликлиники еще и в "Супер" надо. Твой аллигатор нас совсем обожрал.
Газета снова поднялась, прерывая наш визуальный контакт.
– Яша, закругляйся! Мне компьютер нужен, – вновь послышался голос из-за газеты.
– Мне или сыну ты бы свой компьютер не уступил.
– Дорогая, для Яши это единственная возможность общения. Впрочем, ты права. Надо будет купить для него какой-нибудь простой подержанный PC.
– Ну, вот! А я-то радовалась, что ты хоть к столу стал выходить. И без этого динозавра.
– Родная моя, Яша не может с нами завтракать. У нас кухня недостаточно кашерная* [особый свод правил питания религиозных евреев].
– Что ты, милый. Я и не рассчитываю на такую честь. Чтоб его чешуйчатая светлость самолично с нами грешными трапезничать непобрезговали!

Так. Бутерброды в пакет. Еще пакет с медицинскими документами прошлых медосмотров Инбар. Дамскую сумочку на плечо. Большую сумку с подгузниками, детским питанием и множеством мелких принадлежностей для младенца – на другое плечо. Коляска уже в багажнике. Инбар хорошо покушала и не проснулась, когда я перекладывала ее в люльку. Но сумки с люлькой – это уже многовато. Пожалуй, придется два рейса сделать до машины. Боже, где те времена, когда мужчины ухаживали за своими дамами!? Ах, нужно еще теплое одеяло в люльку – на улице прохладно. Я обернулась к выскочившему из своей комнаты растрепанному Орену:

– Давай сюда свою школьную сумку. Вернись, причешись, захвати в салоне одеяло для Инбар и быстро в машину вместе с ней!
Сумки в машине я свалила на сидение рядом с водителем. Из своей достала помаду и, глядя в зеркальце заднего вида, поправила то, что съела с завтраком.

Хорошо устроились мужики, нечего сказать! Нашли себе бесплатную прислугу. Вот погодите у меня. Как только Инбар в садик пойдет, я тут же на работу устроюсь. У меня, между прочим, тоже высшее образование. Посмотрим, что вы тогда без меня дома делать станете.

В зеркале показался выходящий из дома Орен, двумя руками тащивший тяжелую люльку. Я заглянула в пакет с документами, чтоб проверить, что ничего не забыла. Сквозь открытое окно машины до меня донесся из дома телефонный звонок. Краем глаза я уловила движение во дворе – изгнанный из кабинета Яша выполз наружу. Телефон не прекращал звенеть. Разумеется, Ави не поднимет задницы от компьютера. Орен крикнул что-то и снова скрылся в дверях дома. Это может быть надолго. Ладно, я пока хоть машину разверну. Сколько раз просила мужа парковаться лицом к воротам!
Я завела двигатель. Что-то несильно стукнуло в дверцу. Черт, Яша. Напугал, проклятый аллигатор!
– Убирайся прочь! – я махнула рукой на ящера.
Но чертов монстр не только не убрался, а напротив – громко зашипел, поднялся на задние лапы и, царапая когтями передних лап краску, попытался просунуть голову в открытое окно. Вот тут я действительно испугалась.
– Пошел вон! – закричала я, снимая стояночный тормоз и передвигая рычаг передач в положение заднего хода.

Яшина голова пропала из поля моего зрения. Похоже, он все же опустился на землю. А я отпустила сцепление и нажала на педаль газа. В тот же миг джип слегка накренился назад и вбок. И больше никакого движения. Я выжала газ сильнее. Двигатель взвыл, но машина с места не сдвинулась. Что за черт!

Вновь поставив машину на стояночный тормоз, я выскочила наружу и обнаружила, что сумасшедший ящер забрался под машину и приподнимает своими плечами ее переднюю часть так, что передние колеса не соприкасаются с землей.

– Ты что ж это творишь, змеюга проклятая! – заорала я, разрываясь между порывом огреть его сумочкой по торчащей наружу заднице и стремлением убежать домой к мужу.
Победило желание номер два. Однако, отдалившись от машины на несколько шагов, я обернулась и ... обмерла. В метре позади джипа, прямо за левым колесом стояла люлька с мирно спящей Инбар.


Мири – 5 января 1998 г.
Тель-Авив. Дом без названия.


На доске в 37 -ом кабинете обновления. Половина доски стерта и объединена с той частью, что с новыми фигурками. Фигурки те же, что и прежде. Только у ученого исчезла мантия и шляпа сменилась на высокий колпак, а в руке что-то вроде палочки дирижерской. И стрелка теперь идет не от него к бородатому, а наоборот. И еще рядом с ним появился большой знак вопроса.

Орли – вечер 6 января 1998 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


– Так и лежит с тех пор. Да. Совсем не выходит и даже не поднимается, – Ави говорил по телефону, отчаянно жестикулируя, как будто собеседник мог его видеть.
– Скажи, что не ест ничего, – подсказала я.
– Он ничего не ест уже два дня. И лекарства не принимает. Воду? Один раз попил, кажется, – муж вопросительно взглянул на меня, и я утвердительно кивнула. – Живот? Я не знаю, какой у него живот. Да. Хорошо, мы сейчас проверим, и я перезвоню.
Ави повесил трубку.
– С этими докторами всегда так. Пользы на грош, только допрашивают и изматывают. Небось, сам ничего не понимает.
– А чего тут понимать? Надорвался, бедняга. Из-за меня. Но зачем же он под машину-то полез. Ну, не смог объяснить. Ну, дура я непонятливая. Но ведь мог бы просто люльку убрать с дороги?
– Видимо, не мог. Не успевал он к люльке. Или боялся ее трогать. Знаешь, как холостые мужчины боятся трогать младенцев?
Ави вышел в коридор и позвал:
– Томер! Пойдем, поможешь мне Яшу приподнять.
– Да ладно Вам себя-то винить! – Яэль тронула меня за плечо. – Все хороши! В доме полно мужчин, а помочь люльку в машину отнести, кроме малого пацана, некому. А он не соображает еще, что за машиной находиться опасно. Но вот почему Яша просто не придержал машину спереди. Мог бы, наверное, зубами ухватиться. У него, знаете, какие зубы крепкие!
– Удержать машину за бампер, борясь с мощным двигателем, во много раз тяжелее, чем приподнять ее. Яша, похоже, достаточно разбирается в технике, чтобы понимать, что ведущие колеса – передние. Поэтому он поднял только половину веса.
– А сколько весит Ваша машина?
– Я вчера специально в техпаспорте посмотрела. Две тонны она весит.
– Ой-ей-ей!
– Яша поднял только переднюю часть. К тому же, он опирался на четыре ноги, а не на две. Но все равно это очень много.
Ави спустился вниз вместе с Томером, и сразу к телефону, номер набирать.
– Алло, Алекс? Слушай, живот твердый. Кожа на нем сухая, жесткая и шершавая. И, вроде, потрескавшаяся какая-то. Что? Когда приедешь? Но уже поздно будет! Конечно, можешь у нас переночевать. Будем только рады. А что, так серьезно все? Ладно, мы ждем.
Трубка снова легла на место. Муж обернулся к нам и пожал плечами.
– Ты тоже оставайся, Яэль, – обратилась я к девушке. – Поздно уже. Да и дождь зарядил.
– Спасибо, – Яэль поднялась. – А дождь – это благодать Божья. О нем молиться надо. И за выздоровление Коби я бы помолиться хотела.
– Разумеется. У нас и молитвенник где-то тут был, – Ави стал осматривать книжные полки.

– Так и лежит с тех пор. Да. Совсем не выходит и даже не поднимается, – Ави говорил по телефону, отчаянно жестикулируя, как будто собеседник мог его видеть.
– Скажи, что не ест ничего, – подсказала я.
– Он ничего не ест уже два дня. И лекарства не принимает. Воду? Один раз попил, кажется, – муж вопросительно взглянул на меня, и я утвердительно кивнула. – Живот? Я не знаю, какой у него живот. Да. Хорошо, мы сейчас проверим, и я перезвоню.
Ави повесил трубку.
– С этими докторами всегда так. Пользы на грош, только допрашивают и изматывают. Небось, сам ничего не понимает.
– А чего тут понимать? Надорвался, бедняга. Из-за меня. Но зачем же он под машину-то полез. Ну, не смог объяснить. Ну, дура я непонятливая. Но ведь мог бы просто люльку убрать с дороги?
– Видимо, не мог. Не успевал он к люльке. Или боялся ее трогать. Знаешь, как холостые мужчины боятся трогать младенцев?
Ави вышел в коридор и позвал:
– Томер! Пойдем, поможешь мне Яшу приподнять.
– Да ладно Вам себя-то винить! – Яэль тронула меня за плечо. – Все хороши! В доме полно мужчин, а помочь люльку в машину отнести, кроме малого пацана, некому. А он не соображает еще, что за машиной находиться опасно. Но вот почему Яша просто не придержал машину спереди. Мог бы, наверное, зубами ухватиться. У него, знаете, какие зубы крепкие!
– Удержать машину за бампер, борясь с мощным двигателем, во много раз тяжелее, чем приподнять ее. Яша, похоже, достаточно разбирается в технике, чтобы понимать, что ведущие колеса – передние. Поэтому он поднял только половину веса.
– А сколько весит Ваша машина?
– Я вчера специально в техпаспорте посмотрела. Две тонны она весит.
– Ой-ей-ей!
– Яша поднял только переднюю часть. К тому же, он опирался на четыре ноги, а не на две. Но все равно это очень много.
Ави спустился вниз вместе с Томером, и сразу к телефону, номер набирать.
– Алло, Алекс? Слушай, живот твердый. Кожа на нем сухая, жесткая и шершавая. И, вроде, потрескавшаяся какая-то. Что? Когда приедешь? Но уже поздно будет! Конечно, можешь у нас переночевать. Будем только рады. А что, так серьезно все? Ладно, мы ждем.
Трубка снова легла на место. Муж обернулся к нам и пожал плечами.
– Ты тоже оставайся, Яэль, – обратилась я к девушке. – Поздно уже. Да и дождь зарядил.
– Спасибо, – Яэль поднялась. – А дождь – это благодать Божья. О нем молиться надо. И за выздоровление Коби я бы помолиться хотела.
– Разумеется. У нас и молитвенник где-то тут был, – Ави стал осматривать книжные полки.

И тут с лестницы послышался голос Орена:

"Наши очи высохли от слез,
И онемели наши языки.
Что нам попросить, о Бог небес?
Мы попросили все, о чем могли:

Только дождь пошли нам вовремя,
И по весне раздолье дай цветам,
И дай узреть его по-новому,
А больше ничего не нужно нам".*

[авторский перевод первого куплета из песни на слова Ави Корена. Здесь Орен позволил себе заменить предпоследнюю строку, на соответствующую строку из последнего куплета – в оригинале первого куплета должно быть: "И дай домой вернуться воинам".]

Совсем неплохо спел. А я и не знала, что мальчишка еще не спит.
– А, вот он, – Ави вытащил книгу, раскрыл и перелистнул несколько страниц. – Да будет на то воля Твоя, Бог наш и Бог отцов наших, чтобы преисполнился Ты к нам милосердия ...
Голос мужа звучал одиноко и непривычно. И мне подумалось, что я еще никогда не слышала, чтоб он молился.
– ... силой величия милосердия Своего даруй ему жизнь, изгони напасть и излечи его полностью – на долгие дни и годы жизни. И да будет на то воля Твоя! – Ави закрыл молитвенник, продолжая уже от себя. – Чтоб дано было нам увидеть его вскорости более прежнего полным сил и здоровья.
– Амен! – сказала Яэль.
– Амен! – повторили Томер, Орен и я.

Яша – ночь на 7 января 1998 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


Слушай, Израиль: Господь – Бог наш! Господь – один! Вот он я – стою перед Тобой, готовый подчиниться воле Твоей.
Хотя я уже вовсе не стою, а лежу. И даже глаз открыть не в состоянии. Господи, ну почему же мне так плохо! Забери же меня и избавь от мук. Голова, кажется, уже совсем выгорела изнутри. Да что голова – все тело наизнанку выворачивает. Очень больно и очень жарко. Боже, ну позволь же мне, наконец, покинуть эту бренную оболочку!

О-о! Какая резкая боль. Она заставляет меня корчиться в конвульсиях. А я уже думал, что не смогу и хвостом пошевелить. Буквально все мышцы сокращаются и освобождаются одновременно. Я теряю разум от боли и задыхаюсь собственным шипением. Какой-то слабый треск. Кажется, это моя плоть разрывается на части. Еще конвульсии. Еще и еще. Треск усиливается.

Господи! Как больно! Как душно! Как тесно!
Прочь! Прочь из этого слабого тела. Наружу. Туда, где можно дышать. Я разрываю собственную плоть. И мое шипение переходит в жуткий рев.
Я свободен! Я вижу свое тело со стороны. Какое оно маленькое и нелепое! Теперь все маленькое. И боль почти совсем утихла. Но еще очень душно. И все еще тесно. Куда теперь, Господи?
Вижу! Я вижу свет. Вот он – прекрасный свет звезд и свободный небосвод в огромном мире. Мне – туда. Туда, откуда спускаются эти шелестящие серебряные струи. Господи, я иду к тебе! К твоему свету. К твоему небу. Сквозь незримую хрупкую преграду. Я шагаю прямо в сияющие небеса ...
... и низверженно падаю на грязную землю.

Конец второй части

След.

Михаил Зайцев. Яша. Часть I. Хасид.

Форматирование в основном сохранено.
С разрежения автора, выкладывая его книгу.

Как купить

Узнать о возможности приобретения книги оптом и в розницу можно в Москве, отдел реализации издательства Э.РА

(495) 379-15-41 (с 19 до 21 ч.) Аферов Николай Валерьевич

Издательство: 8-906-704-68-73 Ромм Михаил Наумович

Электронная почта: Написать автору

Как издать свою книгу в издательстве Э.РА

http://www.niworld.ru/b/sait_zaitsev/index_zaitsev.htm


Михаил Зайцев. Яша. Часть I. Хасид.
Михаил Зайцев. Яша. Часть II. Ящер.
Михаил Зайцев. Яша. Часть IIIa. Дракон.
Михаил Зайцев. Яша. Часть IIIb. Дракон.
Михаил Зайцев. Яша. Часть IV. Идущий по Следу.
Михаил Зайцев. Яша. Послесловие.
Мои впечатления о книге "Яша" Михаила Зайцева.

Память – странная штука. Вот, вы, например, помните свое детство, своих маму и папу? Я не помню. А не снятся ли вам по ночам жуткие, закованные в броню всадники с копьями наперевес? А летающих ящеров вы не припоминаете? Вот, я – кажется, да.

Яша – 18 мая 1944 г.
Гомель. Детский приют.

Это первое мое отчетливое воспоминание. Что, впрочем, не удивительно, если учесть, сколько раз мне это потом пересказывали.

В комнате было около сорока детей – мальчиков и девочек в возрасте лет до шести. Видимо, это была младшая группа, поэтому детей еще не разделяли по полу. Все мы были одеты в одинаковые безразмерные рубахи и острижены наголо. Единственной мебелью были расставленные рядами кровати, что придавало помещению сходство с больничной палатой, каковой она, вероятно, и являлась на самом деле. Кроме нас, в комнате были две нянечки, занимавшиеся с новенькой девочкой, которая беспрерывно плакала в голос.
Четверо вошли в комнату и остановились возле двери. Одного – немолодого человека в белом халате и с добрым лицом – я, видимо, неплохо знал. Как я теперь понимаю, это был наш доктор. Двое других – один в пиджаке и с очками, а второй в полувоенном френче и шароварах – вероятно, были соответственно директором приюта и секретарем партячейки. Четвертым был пожилой бородатый дядька с ермолкой на голове. Вошедшие негромко переговаривались между собой. Я сидел в дальнем от входа углу, безучастно уставившись в побеленную стену и лишь изредка бросая взгляд на визитеров. Однако, не смотря на расстояние между нами, их разговор был мне хорошо слышен.
– Не найдете вы тут никого, – говорил парторг весьма равнодушным тоном. – Фрицы всех ваших почикали.
– Таки всех! – отвечал бородатый. – До войны тут жили более тридцати семи тысяч евреев. Таки ни один не выжил? Кто-нибудь прятался у добрых соседей, кто-то эвакуировался и возвращается теперь, а иные партизанили в лесах...
При упоминании о возвращающихся беженцах парторг слегка поморщился:
– Ну да! Как раз эта малышня и партизанила.
– А как Вы собираетесь отличить своих? – вступил в разговор директор. – Большинство наших детей слишком малы, многие из них осиротели уже несколько лет назад и не помнят родителей.
– У мальчиков можно проверить обрезание, – усмехнулся парторг.
– Этого не понадобится, – бородатый шагнул вперед и громко продекламировал на древнееврейском: – Слушай, Израиль! *

* Слушай Израиль - начальные слова одной из основных еврейских молитв. Эти слова часто используются евреями в различных ситуациях. В частности и для еврейской идентификации. Существует несколько реальных историй о том, как в конце Второй мировой войны еврейские организации опознавали детей в сиротских домах при помощи этих слов. Маленькие дети, даже сами не зная, что они евреи, услышав эти слова начинали звать маму, от которой они эти слова слыхали прежде.
Эта же молитва может произноситься евреем, готовящимся к смерти, либо призывающим помощь во время смертельной опасности.

Ниже есть продолжение.

Все, кроме меня, находившиеся в комнате, немного опешили от этого возгласа и повернулись к вошедшим.
– Слушай, Израиль! Господь – Бог наш!
– Мама! – закричала одна из девочек и побежала к бородачу.
Еще две девочки и один мальчик закричали и под недоуменными взглядами остальных бросились обнимать чужака.
– Вот это да! – удивился директор.
– Что за мать твою? – по-своему отреагировал парторг.
– Что Вы им сказали? – поинтересовался врач.
И тут начал говорить я:
– Слушай. Израиль. Господь. Бог. Наш. Господь. Один. Возлюби. Господа. Бога. Твоего. Всем. Сердцем. Твоим. И всею. Душою. Твоей. И всем. Существом. Твоим. И будут. Слова. Эти. Которые. Я заповедую. Тебе. Сегодня. В сердце. Твоем. И Научи. Им. Сыновей. Своих. И произноси. Их. Сидя. В доме. Твоем. И идя. Дорогою. И ложась. И вставая.
Не знаю, откуда возникли у меня эти слова. Я иногда могу слышать даже то, что еще не сказано. Слова я произносил по одному, раздельно, продолжая при этом равнодушно рассматривать стенку. Хотя, на самом деле, мне было немного любопытно, какое впечатление это произведет на окружающих. Может, меня покормят, если я все правильно скажу?

Меня часто "забывали" кормить. Ведь я, в отличие от других детей, никогда не просил есть. Иногда я не ел и не пил по нескольку дней. Мне это не очень мешало. Но поесть я любил. Особенно мясо. Конечно, я ел и хлеб, и овощи, и другую растительную пищу, но они мне не очень нравились.

– Вэй из мир!* [дословно "О, горе мне!" (идиш), эмоциональное восклицание, используемое в качестве междометия] Кто этот ребенок? – спросил бородатый.
– Этот мальчик – слабоумный, – директор поправил очки. – У нас никто не знает, откуда он взялся. Он как-то сам пришел к нам. Я запамятовал, Петр Максимович, как его зовут?
– Он откликается на имя Яша, – доктор обернулся к бородатому. – Но он не похож на еврея. К тому же, про него я могу точно сказать, что он не обрезан.
– О, Ребейне шел эйлом!** [дословно "Властелин мира!" (идиш), аналогично русскому "Боже мой!".] При комму... – бородатый метнул короткий взгляд на партийца, – ... в последние годы многие еврейские семьи перестали следовать традициям отцов. Яков – вполне еврейское имя.
– Брось дурку валять, Максимыч! – шептал тем временем пламенный ленинец на ухо доктору, не догадываясь, что моих ушей его слова достигают не хуже. – Мне самому эти жиды поперек горла. Если бы не звонок от товарища Гинзбурга, хрен бы я пустил сюда этого мракобеса. Но, с другой стороны, если они заберут у нас пару лишних ртов, а тем более, этого дебила ...

Так вот и получилось, что я попал к хабадникам*** [*** Хабад – направление в Хасидизме – одном из религиозных течений в иудаизме].

Яша – 21 октября 1969 г.
Новозыбков Брянской обл. Цирк Шапито.


В цирк я попал впервые. Просто, кто-то донес до сведения компетентных органов о полученном письме от Любавичского Ребе, и реба Йосефа неожиданно арестовали. Но цирк приехал только на неделю, билеты для детей были уже на руках, и портить им праздник не хотелось. А для сопровождения формально требовалось двое взрослых. Вот меня и отправили на пару с Борисом Соломоновичем. Я всего этого тогда не понимал и просто радовался, что меня вместе с детьми повели в цирк.

Громкая музыка, множество красок, мороженое и иные яркие впечатления не оставили меня равнодушным. Представление длилось почти два часа, наполненных клоунами, фокусами, дрессированными собачками и акробатами. Однако, главное для меня началось в конце второго акта, когда на арене появились слоны.

Огромные животные с невероятной легкостью поднимали тяжеленные бревна и делали стойку на двух ногах. Я не мог оторвать взгляда от их мощных серых тел и больших глаз, а мои собственные глаза помимо воли наполнялись слезами.

Как мне удалось сбежать от Бориса Соломоновича и пробраться к слоновнику – не помню. Но хорошо помню, как я ревел и пускал слюни у входа в загон, наблюдая, как слону на ногу надевают огромную цепь, второй конец которой был закреплен на вбитом в землю ржавом железном клине. Все это было настолько неправильно, что я кинулся освобождать несчастного великана.

– Куда прешь, придурок! – кто-то крепко схватил меня за рукав.
Я рванулся так, что пиджак на плече затрещал, и сильный удар поверг меня на землю. Я тут же вскочил, сбрасывая с себя чьи-то руки. Но на меня навалились уже втроем.
– Постойте! Не трогайте его! – Борис Соломонович сильно запыхался и нервничал. – Он не в себе и не понимает вас.
– А ты кто такой? С ним что ли?
– Да, это мой подопечный.
– Так что ж ты, мать твою! В психушке таких держать надо, а не на представления водить!

Яша – 7 июля 1997 г.
Иерусалим. Ешива* [еврейское религиозное училище] "Шатры Авраама".


Я лежал, развалившись на только что почищенном мною газоне. Было довольно рано, и солнце пока припекало не сильно. Занятия еще не начались, а студенты-ешиботники только заканчивали "шахарит"** [утренняя молитва] Это было мое время, когда можно спокойно дремать на травке, слушать щебет птиц и думать о своем.

А подумать было о чем. Почти два года прошло с тех пор, как умер реб Йосеф – мой прежний опекун, привезший меня на Святую Землю и устроивший уборщиком в одну из иерусалимских ешив. У меня не было особых проблем ни с акклиматизацией, ни с новым обществом. Даже язык я освоил очень быстро. Но в последний год смутная тревога поселилась в моем сердце. У меня стали появляться необычные желания. Я начал проявлять интерес к окружающим и задавать странные вопросы. А с неделю назад я впервые почувствовал головную боль. За всю свою жизнь с хабадниками я никогда ничем не болел. Было непривычно ощущать себя не только недоумком, но еще и старой развалиной.

Легкие шаги и шелест книжных страниц прервали мои думы. Резко приподнявшись на локте, я встретился взглядом с парой больших карих глаз.
– Ой! Я Вам, кажется, помешала?
Я видел эту девочку в ешиве уже пару дней. Ее звали Яэль. Она приходилась племянницей нашему раву Ицхаку. Жила она с родителями где-то в Гуш-Эционе, а к дяде приезжала иногда в гости. Как все религиозные женщины, достигшие зрелости, она носила строгую одежду: закрытую блузку с длинными рукавами и длинную юбку. Хоть, ешиботники и поговаривали, что ее семья недостаточно строго соблюдает традиции. Будто бы, между ее отцом и дядей давняя размолвка на почве твердости в вере.
– Мне пора.
– Нет, нет! Не уходите, – мне очень неприятно, лучше я пойду в другое место.
– Не надо.
– Глупая привычка заниматься лежа на траве, – она раскрыла одну из принесенных книг.

– Женщины не учат Тору, – заметил я через пару минут.
Она смущенно улыбнулась и, оторвавшись от книги, вновь взглянула на меня. Ну чего я к ней пристал? Какой ей интерес болтать со старым идиотом? Она еще школьница, но уже на целую голову выше меня – низенького, толстенького, полоумного старикашки.
– Женщины не обязаны учить Святое Писание. Но им и не возбраняется этого делать. Со мной дядя занимается.
– Это не из библиотеки, – мне удалось разглядеть обложку. – Странное название: "Геометрия".
– Это мои книги, – она снова смутилась. – И это не из Талмуда. Дядя сейчас занят, а мне надо готовиться к школе. А Вы что же, знаете все книги из здешней библиотеки?
– Я их помню.
– Ой, Вы, наверное, очень умный!
– Не очень, – мне не хотелось уточнять, что помню я лишь внешний вид книг, а отнюдь не их содержание, которого я вообще не в силах разобрать.
– А можно мне твои книги почитать?
Немного замявшись, она протянула мне небольшую брошюру с цветной обложкой, непонятная надпись на которой гласила: "Основы вычислительной техники".
– Только мне надо будет по ней заниматься на той неделе.
– Я тебе завтра верну. Ты и завтра придешь сюда заниматься?
Она, чуть помедлив, кивнула.
– Я пойду. Мне правда пора.

Яша – 10 июля 1997 г.
Иерусалим. Ешива " Шатры Авраама ".


– Почему ты сам никогда не посещаешь занятия в ешиве? – после нескольких дней и наших ежеутренних бесед во дворе Яэль держалась со мной свободнее.
– Я слишком глупый. Ничего не понимаю и только мешаю остальным.
– А что ты не понимаешь? – спросила девочка после краткого размышления.
– Ничего. Самых простых вещей.
– Ну, например?
– Ну ... Вот, Господь, – он ведь всемогущий?
– Да.
– А что это значит?
– Это значит, что он может все.
– Все-все?
– Конечно.
– Все, что угодно? Любую вещь, которая взбредет мне на ум?
– Да.
Теперь задумался я, а Яэль отхлебнула из бутылочки с минералкой.
– Господь может сотворить воду?
– Разумеется, – Яэль улыбнулась.
– А он может сотворить много воды?
– Ну, конечно. Он же сотворил моря.
– А может он сотворить очень-очень много воды?
– Ах, Коби* [в иврите уменьшительное от имени Иаков, подобно русскому Яша], – засмеялась Яэль, – ты и вправду глупый!
– Скажи, – продолжил я, чуть придвинувшись к ней и понизив голос, – а может ли Господь сотворить так много воды ... так много, чтобы он и сам не смог всю ее выпить?
На секунду мне показалось, что она сразу ответит. Но ее улыбка вдруг потускнела, и она опустила взгляд.
– Я не знаю, – Яэль выглядела крайне растерянно. – Надо будет спросить у дяди.

Яша – 1 августа 1997 г.
Иерусалим. Ешива " Шатры Авраама".


– Я хочу знать, что произошло, – требовательно заявил рав Ицхак. – Во всяком случае, от тебя, Иаков, я такого не ожидал. С каких пор ты стал нападать на учащихся?
– Он плохой, – я был еще слишком зол. Это мешало собраться с мыслями. Злость для меня была новым чувством.
– Почему ты решил, что Нисим плохой?
– Он плохой. Я знаю.
– Он ученик ешивы и наш собрат по вере.
– Он все врет. Нет у него веры. Он просто не хочет идти в армию** [по израильскому законодательству, учащиеся ортодоксальных ешив освобождены от обязательной воинской службы]
– Откуда тебе это известно? – удивился рав.
– Я знаю, – мне трудно было объяснять. Да и не хотелось. – А еще, он плохо думал про Яэль.
Рав Ицхак снял очки, встал из-за стола и прошелся по кабинету. Несколько секунд рав постоял у окна, затем устало потер пальцами глаза и, вернувшись к столу, вновь сел напротив меня.
– Я давно должен был поговорить с тобой насчет Яэль. Она рассказывает о тебе интересные вещи. Говорит, ты задаешь вопросы по Учению и наукам. Твой вопрос о божественном всемогуществе и воде – где ты его услышал?
– Нигде. Я сам подумал.
-Сам? Это известный парадокс. Могущество Творца динамично. Оно всегда приходит в соответствие с Его замыслом. Ты понимаешь меня?
Я неуверенно кивнул:
– Это значит, что Господь может создать воду, которую не сможет выпить ... пока ему это не понадобится.
– М-м-да, это верно, – рав чем-то заинтересовался. – Но господь иногда намеренно накладывает ограничения на собственное безграничное всемогущество.
– Как со свободой воли? – спросил я.
– Как со свободой человеческой воли, – медленно и задумчиво проговорил рав Ицхак.
– Странно, – рав снова нацепил очки и записал что-то у себя в бумагах. – Может, у тебя есть еще такие вопросы?
– Про большое?
– Можно и про большое.
Я начал немного отходить после драки. Может, действительно спросить что-нибудь?
– Я видел слона в цирке. А потом его привязали цепью к колышку. Слон был большой. И цепь большая. А колышек – маленький. Почему слон не вырвал колышек и не убежал?
– А может, слон просто не хотел убегать? – ответил рав Ицхак. – За ним хорошо ухаживают, кормят, поят. А на воле он пропадет. С чего ему убегать?
– Тогда зачем сажать слона на цепь?
Резко усилившаяся головная боль заставила меня опустить голову и обхватить ее руками.
– Что с тобой? Тебе нехорошо? – рав приблизился и коснулся ладонью моего лба. – Господи! Да у тебя сильнейший жар.


Яша – 3 августа 1997 г.
Иерусалим. Ешива " Шатры Авраама".


Столовая была заполнена наполовину, и мне достался отдельный столик у внутренней стены.

После разговора с равом меня немедленно госпитализировали и хотели было сразу везти в больницу. Но все же решили подождать до утра. Врач дал мне жаропонижающее, и к утру мое состояние резко улучшилось. Тем не менее, меня продержали под надзором в поликлинике еще целые сутки – всю субботу.

Сейчас я чувствовал себя вполне сносно и очень хотел есть. Основным блюдом на обед сегодня подали кебабы из баранины. И, если всяческие салаты и приправы можно было брать самому в любом количестве, то мясное блюдо выдавал помощник повара Меир – ровно по два кебаба на человека.

Проглотив свою порцию кебабов и автоматически прожевав салаты, я поднялся и медленно направился к Меиру.
– Добавки, – я неуверенно протянул свой поднос с опустевшей тарелкой.
– Конечно, Коби, – Меир улыбнулся. – Хорошо, что у тебя здоровый аппетит. Выздоравливай!
Неторопливо добрел я до своего стола, опустился на стул и сразу же расправился с новой порцией кебабов. Через минуту я снова встал с подносом и пошел к Меиру.
– Добавки.
– Ты что, Коби? Никак, собачку подкармливаешь? – Меир подозрительно посмотрел на меня, затем окинул взглядом подножие моего столика.
– Добавки.
Получив желаемое, я молча повернулся спиной и зашагал обратно. Я прекрасно осознавал, что на меня смотрят, но мне это было безразлично. Запах горячего жирного кебаба сводил меня с ума. Неутерпев, я, игнорируя вилку, схватил кебабы руками и запихал себе в рот.
Когда я вновь отправился к Меиру, на меня смотрело не менее половины присутствующих. Во взгляде Меира появился суеверный страх, когда он узрел мой поднос и услышал знакомое:
– Добавки.

Яша – 24 августа 1997 г.
Цфат. Дом ребе Шимона.


– Ни с чем подобным никому из нас ранее сталкиваться не приходилось, – рав Ицхак немного нервничал. – Мы все любим Иакова, он добрый человек и хороший еврей. Но перемены в его поведении смущают учеников. Некоторые его поступки просто пугают. Кроме того, самочувствие Иакова постепенно ухудшается. В то же время его разум светлеет с каждым днем. Учитывая необычность этого феномена, я счел за лучшее обратиться за советом к почтенному ребе, славящемуся своей праведностью, мудростью и талантом.
Дряхлый старик, до сих пор лишь покачивающий головой, сидя с полуприкрытыми глазами в глубоком кресле, приподнял руку.
– Не надо лести, рав Ицхак. Все мы дети Господа, все равно любимы им и каждый служит ему по мере своих скромных сил. Подойди ко мне, сын мой.
Адмор* [АДМО́Р – аббревиатура ивритских слов адонену морену ве-раббену: "господин, учитель и наставник наш", обычно титул хасидских цадиков] даже не взглянул в мою сторону, но я понял, что зовет он именно меня. Приблизившись к цадику** [праведник у религиозных евреев.], я почтительно склонил голову для благословления. Однако вместо обычной церемонии ребе сперва долго водил у меня над головой своими руками, а затем просто погладил меня ладонью по голове, как гладят ребенка, угостив конфетой. Подняв голову, я встретил внимательный взгляд старца.

– Любишь ли ты Господа, дитя? – спросил меня адмор.
– Всею душой, ребе, – ответил я, несколько удивившись такому, никак не соответствующему моему возрасту, обращению.
– Любишь ли ты ближних своих?
– Люблю, ребе.
– Чего ты страшишься?
– Мне нечего бояться.

Реб Шимон убрал руку с моей головы и пару минут сидел молча, вновь прикрыв глаза.
– Твоя душа не спокойна, дитя. В ней живет страх, – цадик заговорил, не поднимая век. – Что страшит тебя?
– Мне нечего бояться, ребе. Разве ... Нечего, кроме себя самого.
– С чего бы тебе бояться себя?
– Я себя не понимаю, ребе. Не всегда.
– А других ты всегда понимаешь?
– Да, ребе!
– Ты понимаешь всех? Меня или рава Ицхака, например?
– Я хорошо понимаю ребе.
Реб Шимон повернулся к раву:
– Вы пробовали познать судьбу этого человека при помощи гематрии*? [широко применяемый в каббалистических текстах метод исследования тайного, основанный на цифровом значении букв и соответствующей кодированной связи имен и чисел]
– У нас не хватает исходных данных, ребе. Нам не известны даже точная дата рождения Иакова и имя его родной матери.
– У тебя возникают необычные желания, сын мой? – вновь обратился ко мне адмор.
– Да, ребе.
– А сейчас они есть?
– Есть, ребе, – я снова опустил голову.
– И чего бы ты желал сейчас.
– Кусать.
– О, Бог мой! – вздрогнул рав Ицхак.
– И кого бы ты хотел сейчас укусить, – адмор оставался совершенно спокойным.
– Хвост.
– Какой еще хвост?
– Свой хвост, ребе.
– Свой хвост? Боже милосердный! Но, сын мой, у тебя же нет хвоста.
– Знаю, ребе, – тяжко вздохнул я. – Но мне все равно хочется его кусать.


Реб Шимон – 3 сентября 1997 г.
Цфат. Дом ребе Шимона.


Сегодня первый день месяца элул в лето от сотворения мира 5757 -ое по еврейскому летоисчислению. Начало месяца – наилучшее время для каббалистических* [эзотерическое мистическое течение в иудаизме] действий. Мы подготовились заранее. Оттягивать далее не стоит, ибо здоровье этого необычного человека ухудшается постоянно. Да и мое тоже.

– Все в порядке, ребе. Вы можете встать, – доктор, наконец, закончил свой, ставший уже привычным, утренний осмотр.

Хороший врач в его душе берет верх над хорошим евреем. Он единственный из окружающих меня, кто обращается ко мне не в третьем лице. Иной бы счел это дерзостью. Воистину, добрый лекарь относится к нашим бренным оболочкам так же беспристрастно, как Господь к нашим душам. В последнее время доктор постоянно сопровождает меня. Он полагает, что это для сохранности моего тела, не догадываясь, что одновременно хранит мою душу, которой надоело всегда чувствовать себя адмором и мудрецом Торы.

Опираясь на заботливые руки своих учеников, я вышел в приемную, где уже собрался миньян* [минимальное число взрослых евреев мужского пола, необходимое для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний] из уважаемых раввинов и усердных учеников. Им не терпелось, и они постоянно бросали любопытные взгляды в сторону одержимого.

Да, все признаки одержимости были налицо. Я много говорил с этим человеком. И хотел бы говорить еще больше. К сожалению, не удастся. Душа его – душа ребенка. Наивного, доверчивого, неразумного. Что и неудивительно, раз эта душа лишь недавно пробудилась от спячки. Жаль. После изгнания демона человеческая душа вернется к прежнему состоянию и вновь погрузится во мрак. Но делать нечего. Изгнать паразита необходимо, ибо такой симбиоз противоестественен и богопротивен.

Все, что делается в нашем мире, происходит по воле Всевышнего. Но и человек обладает свободой воли, позволяющей ему выбрать правильный путь. Надо лишь понять, какой путь правильный. Понять разумом, постигшим Учение, и сердцем, внемлющим Господу. Господь предал это тело во власть чуждого духа. Но не он ли привел несчастного ко мне, указав выход? Я один из немногих ныне живущих каббалистов, способных изгонять демона. Все правильно. С точки зрения разума. Почему же сердце мое неспокойно сегодня?

Я подал знак начинать. Когда помыслы присутствующих были очищены молитвой и настроены на благой лад, я встал, закрыл молитвенник и простер длани над главой одержимого, с похвальным самообладанием восседавшего предо мною.

– Именем четырех миров, от имени четырех праотцов, призываю и повелеваю тебе, – провозгласил я, и все присутствующие повторили мои слова.
Я внимательно следил за реакцией одержимого. Злой дух должен запаниковать и заметаться, застигнутый во грехе. Одержимый, однако, оставался спокоен. Еще дважды повторил я свой призыв, по-прежнему не вызвав заметной реакции у одержимого.

– Не властен над телом сим ни дьявол, ни дьяволица! – этот призыв я так же повторил трижды, и ученики вторили мне.

И снова мне не удалось вывести демона из себя. Сильный дух. Или слишком самоуверенный. Или ... Нет, этого не может быть. Но, если бы он думал, что он в своем праве ... Глупости! Он преступил законы Божии и должен сознавать это.

Что ж, я предупредил. Раз по-доброму не выходит, применим силу. И Господь да поможет нам!

Я подал знак тем из учеников, кто по моей просьбе принес шофары* [церемониальный духовой инструмент из бараньего рога], и пронзительный трубный рев заполнил помещение. На этот раз одержимый, конечно, не усидел на месте и резко дернулся, как от неожиданной сильной боли. Ученики затрубили вновь. Тело одержимого вдруг обмякло, и он, не издав ни звука, свалился на устланный ковром пол. Не так! Слишком резкая перемена.

– Немедленно перестаньте! – мой голос слишком слаб теперь. Хорошо, что ученики прислушиваются даже к шевелению моих губ. – Доктор! Где доктор? Ради Бога, проверьте, что с ним!

Как удачно, что доктор рядом. Вот он уже склонился над несчастным. Зовет его по имени. Щупает пульс, проверяет дыхание и зрачки.

– Вызовите скорую! – судя по голосу доктора, это не обычный обморок. – Кто умеет оказывать первую помощь, помогите мне!

Врач уже задирает одежды на груди одержимого и начинает непрямой массаж сердца.

– Что с ним, доктор?
– Клиническая смерть.

Я мало смыслю в медицине. Зато я знаю своего доктора и хорошо разбираюсь в людских душах. Этот человек упал замертво в тот момент, когда я вынудил чуждый нашему миру дух покинуть его тело. Странный дух, который считал, что должен находиться в данной оболочке.

Я вновь простер руки над уже безвольным телом:

– Вернись! Именем Господа Бога нашего, единого над всем сущим во всех мирах, заклинаю тебя: вернись и владей тем, что даровано тебе Творцом!

Тишина. Полная тишина и недоуменные взгляды учеников. Пусть думают, что их адмор выжил из ума. Теперь-то я понимаю, почему Господь привел этого несчастного именно ко мне, а не к другим, не менее искусным каббалистам. Изгонять демона сегодня умеют лишь единицы. Но и из них, видимо, только я один достаточно безумен, чтоб позвать его обратно.


Мири – 4 сентября 1997 г.
Тель-Авив. Дом без названия.


Это здание с улицы не увидать – оно находится в глубине двора, заслоненное от взоров деревьями и кустарником. На этом здании нет никаких вывесок с названием. Нет даже таблички с адресом. Я и сама не знаю, как оно прозывается, хотя работаю тут уж поболее двух лет.

Честно скажу – повезло мне. Где бы я еще такую работу нашла? Дружок моего сынка, на войне погибшего, способил. Связал меня с какой-то частной компанией по найму. Потом меня долго проверяли, гоняли по разным конторам. Даже к психологам. Вот уж глупости! Не в моем характере на жизнь жаловаться – на что мне психологи? И все они там какие-то ненормальные были. Им, например, очень понравилось, что я ни на иврите, ни на английском читать не умею, хотя всем остальным это не нравится. Еще дали мне кучу бумаг на подпись. Дружок сына объяснил, что это разрешение для них проверять мои данные в больнице, в банке и пр. Ну кого, скажите на милость, мой банковский счет заинтересовать может? Да еще на ентом дерехтуре лжи проверяють постоянно. Всякие глупые вопросы задают.

Зато работа не шибко тяжкая и платят очень прилично. Где еще столько за простую уборку платят? И грязи-то у них особой не бывает, как в любом офисе. И от дому недалече – на своих двоих добираюсь. Правда, убирать надо поздненько вечером.

Окон в этом доме нет совсем, а дверь одна и та со двора. Я нажала на кнопку звонка и, как обычно, долго ждала, пока откроют. Вот, наконец, дверь чуть-чуть приотворилась, и в проходе появилась массивная фигура Гая.

– Здрасть, бабка Мирьям!
– Здравствуй, балагур! Пройти-то дашь?
– Погодь, бабка, я еще пропуск твой не рассмотрел.
– Да чаво ж ты его рассматривашь-то всякий раз, аль не видал никогда?
– Положено. Кошка твоя как? Все буянит?
– Тебе бы все зубы скалить! Знаешь, ведь, что я кошачьего духа не переношу. Отродясь кошек не держала.
– А дочка как?
– Дохтур был у ей вчера. Говорит, будут операцию делать.
– Ну, пошли ей Бог здоровья. Ладно, проходи бабка. А то не пущу тебя, а ты потом меня к своей дочке сватать не захочешь.
– Да ну тебя! Она же тебя в два раз старше.
Вобче, он парень добрый. Тока дурной. Вона, каких глупостев наболтал. А что пропуск проверяет дотошно, так я и сама знаю, что тута повсюду камеры понатырканы и что его тоже проверяють.

А вот и моя кладовочка. Надеваю халат, беру ведро, швабру и пылесос. Начинаю я обычно с тех кабинетов, что в конце коридора, – чтоб потом не ходить по чистому. Токмо машиной для измельчения бумаги, что в коридоре стоить, я апосля займусь. Уж больно в ней мусору много, замучаюсь за собой таскать. Кабинет номер 39. Тута завсегда куча бумажек по столу разбросана. Но их я не трогаю. Если на столе бумажки, значить, стол вытирать не надо. Протираю токмо пол и пыль с полок. Меняю пакет в мусорной корзине. Следащий кабинет номер 38. Дверь заперта. Кады хочут, шоб я убралась, то дверей не запирають. Раз заперто, значить, сегодни тута не нужно убирать.

Следащий кабинет номер 37. Открыто. Слыхала я, как ентот кабинет называли красивым имечком – "Амалия", или как-то похоже. Тут мне нравится. На столе завсегда порядок. А вот на стираемой доске на стене бывают различные смешные картинки нарисованы: всякие гномики, зверьки, тарелки летящие. С доски я тож не стираю. Но на картинки поглазеть люблю.

Сегодни новые есть. Часть доски полоской отделена, и на ей фломастером черным два человечка намалеваны: один в шляпе и пиджаке, а второй сидящий и с бородой длинной. От того, что в шляпе, к бородатому стрелочка идет. Кто-то дурной забавлялся.


Яша – 7 сентября 1997 г.
Хайфа. Больница Рамбам.


Наконец-то врачи разрешили мне вставать. Честное слово, надоело валяться в паутине капельниц, под мерцание и писк мониторов. Да и нет у меня никаких осложнений. Я лучше их знаю.

Только голова снова болит. И еще хвост иногда чешется. Это, как тут говорят, фантомные ощущения.

День выдался теплый, но не жаркий, и мы с адмором удобно расположились в выставленных на лоджии креслах. Цадик, с трудом передвигавший ноги у себя дома, считал себя обязанным навещать меня ежедневно. И не переставал переживать:

– Невольно, я подверг тебя жестокому испытанию, дитя! Не знаю, сможешь ли ты простить меня. Видит Бог, я не желал такого исхода.
– Бог с Вами, ребе! Ничего же не произошло. Я прекрасно себя чувствую. Разве я могу сердиться на Вас за такую заботу? К тому же, я безмерно рад, что Ваши подозрения о вселившемся в меня демоне не подтвердились.
– Это не совсем так, сын мой, – реб Шимон немного замялся, затем ласково взял меня за руку и продолжил. – Я ошибся, полагая, что демонический дух, как это водится, вселился в твое тело. Но в самом факте присутствия демона я по-прежнему убежден. Его дух не вселялся в тебя, он был в тебе изначально.
– Ребе, я не понимаю ...
– Ты, сын мой, ты и есть демон.
– Да что ж Вы такое говорите, ребе! – Я вырвал свою руку из ладоней адмора и вскочил с кресла.

Один из сопровождавших адмора учеников и кто-то из медперсонала, наблюдавшие за нами сквозь балконную дверь, обеспокоенные моей реакцией, хотели выйти к нам. Но ребе остановил их жестом.
– Я вовсе не хотел обидеть тебя, дитя.
– Но ребе! Ну, какой же я демон? Я – Яша, очень глупый, но хороший еврей. Можете у любого спросить. Я не демон, я Яша!

Реб Шимон молча сидел, прикрыв глаза. Только через минуту он заговорил вновь:
– Я думал над твоим вопросом про прикованного слона, дитя мое. И мне кажется, что я нашел ответ. Все дело в том, что слона приковывали всегда к одному и тому же колышку. Всегда, с самого раннего слоновьего детства. Сперва он, очевидно, сопротивлялся. Пытался вырвать ненавистный колышек, рвался с цепи, трубил. Потом падал обессиленный, чтоб встав, начать борьбу с удвоенной энергией. Но колышек не поддавался. И вот, наконец, настал день, когда слоненок отчаялся. Он опустил хобот и сдался на милость неумолимого колышка. С тех пор прошло может быть уже лет сто. Слоненок вырос в огромного и мощного великана, способного валить вековые деревья. Но он никогда больше не пытался справиться с маленьким колышком.

Реб Шимон умолк. И я медленно опустился в кресло.
– Дух, наделенный божией благодатью, не должен уподобляться неразумному животному, – вновь заговорил цадик. – Дабы найти свое предназначение и служить Господу, должно сперва познать самое себя. В наших мудрых книгах описываются миры, отличные от этого. Миры эти населены диковинными существами. Многие из них злы и свирепы. Иные могут обладать мудростью и добродетелью. И хотя лишь человек создан по образу и подобию божьему, все мы твари Его и все угодны Ему. И каждый служит Ему по-своему.

Кто я такой, чтоб усомниться в словах обычного раввина? Что уж говорить о таком адморе, как реб Шимон! Но я не верил, не мог поверить в это.

– Что же мне делать, ребе?
Адмор ждал этого вопроса.
– Я знаю одного человека, – заговорил он. – Он не раввин, и вообще, к моему нескончаемому сожалению, далек от веры отцов. Однако, он обладает необычайным божественным даром. Думаю, тебе стоит встретиться с ним.

Профессор Зульцман – 14 сентября 1997 г.
Цфат. Дом ребе Шимона.


– Ну что Вам сказать, почтенный рав Шимон? – я намеренно медлил, взвешивая каждое слово. – Аура, действительно, необычная. Я бы даже сказал, очень необычная. Мне лично никогда такой видеть не приходилось. Но что-либо более конкретное я так сразу сказать не могу.
– Сын мой, я ведь не тороплю тебя, – ребе прекрасно чувствовал недомолвки.
М-да. Вот он и опять поставил меня в непростое положение. С одной стороны, мне совсем не хочется лезть в это дело. С другой, это все таки не обычный клиент. И потом, я кое-чем обязан раву. А долг, как известно, красен платежом.
– Проблема не во времени. Я, в самом деле, не знаю, чем могу быть полезен в этом вопросе. Можно, конечно, попробовать поэкспериментировать...
– Хм, – нахмурился рав. – Я тут уже сам провел небольшой
э-э-э ... в некотором роде, эксперимент. И впредь хотел бы быть осторожнее.
Еще бы! Разумеется, я поразузнавал кое-что, прежде чем явиться по приглашению в дом рава. Чуть не угробили мужика. А теперь, значит, осторожничают. Задним числом. А ну как он у меня загнется? Человек уже в возрасте. И здоровье не очень – только что после инфаркта. Ну, на кой мне все эти проблемы!
– Если очень хочешь, то можешь закурить, сын мой.
Черт! Я и не заметил, что непроизвольно нащупываю в кармане пачку сигарет.
– Спасибо, почтенный рав. Я пока воздержусь.

А ведь мужик и вправду интереснейший. В былые времена я бы не сомневался. Да только где эти былые времена? Научными статьями в малотиражных журналах семью не прокормишь. Иное дело – научно-популярные лекции и сеансы гипноза. Еще лучше, услуги важным клиентам. А для этого необходима серьезная репутация. И если какой-нибудь писака настрочит, что ты занимаешься псевдонаучной чертовщиной, то серьезная клиентура тут же отвернется. Так что, биополями, парапсихологией, психофизикой и экстрасенсорикой остается лишь дома по мелочи играться. А тут ТАКОЕ ...

– Есть одна мысль, – все же решился я. – Поле этого человека постоянно поглощает энергию извне. Любую энергию. Возможно, Вы замечали, что в его присутствии люди быстрее устают? Или происходят нарушения в работе электромагнитных приборов?
Рав Шимон легонько кивнул.
– Можно попробовать ненадолго изолировать его от внешних источников энергии. Возможно, это даст нам факты для понимания сути феномена. Но создать все необходимые условия я смогу только у себя дома.
– Хорошо, – рав Шимон снова кивнул. – Чем это может грозить моему воспитаннику? И какие меры предосторожности нам следует принять.
– Полагаю, нам надо будет быть готовыми к любым неожиданностям. Я позабочусь о том, чтоб можно было вернуть потоки энергии в любой момент. Понадобится врач и медицинская аппаратура. С юридической точки зрения, необходимо получить письменное согласие пациента и его опекуна. Сам эксперимент будем снимать на камеру – это пригодится и для дальнейшего анализа. И еще, мне бы не хотелось, чтоб о наших делах проведала пресса.


Яэль – 18 сентября 1997 г.
Иерусалим. Ешива " Шатры Авраама ".


– Не соглашайся!
– Почему?
– Твоя наивность иногда просто достает! – не выдержала я. – Две недели назад тебя едва вытащили. Во второй раз могут и не суметь.
Коби отставил швабру в сторону и присел на скамье возле меня:
– Рав Шимон считает это необходимым.
– Ты же свободный человек и ... – я чуть осеклась. – Во всяком случае, твой опекун не рав Шимон, а мой дядя. Хочешь, я с ним поговорю?
– Но я и сам хочу.
– Коби, раньше, когда все считали тебя умалишенным, я одна была уверена, что твои мозги в порядке. Но теперь, когда все вокруг восхищаются твоим просветлением, мне начинает казаться, что ты, все же, спятил.
– Послушай, девочка, – впервые за все время разговора он поднял голову и посмотрел мне в глаза. – У меня башка раскалывается постоянно. Температура уже давно не опускается ниже тридцати восьми. Я загнусь вот-вот, а врачи только руками разводят и жаропонижающее выписывают. Кроме того, во мне еще черти что происходит, а я не могу с этим разобраться. Все это уже порядком меня ... как ты говоришь? "Достало", да? В конце концов, я более других заинтересован узнать, кто я таков.
С минуту я молча ковыряла дорожную плитку носком туфли.
– Тогда я пойду с тобой.
– Это еще зачем? – опешил Коби.
– Для моральной поддержки. И для собственного спокойствия.
– Нечего тебе там делать. Да и ... вдруг это небезопасно?
– Вот именно!
– Не для меня. Я хотел сказать ... Ну, опасность ведь и от меня может исходить.
Я чуть не рассмеялась. "Ужасный Коби!" Да он и мухи не обидит! В прямом смысле. Вон ждал, пока муравей дорожку переползет, прежде чем мести. Про драку с Нисимом я слышала, конечно. Но сам Нисим – тот еще тип. По совести, ему давно уже врезать надо было.
Однако, сделав над собой усилие, я придала своему лицу как можно более суровое выражение:
– В таком случае, быть там – мой прямой долг. Кто, кроме меня, сможет тебя образумить?
– Тебя все равно не пустят.
– Посмотрим!


Томер – 8 октября 1997 г.
Пустыня Негев. Ферма профессора Зульцмана.


Мне это не нравилось. Я имею в виду весь этот наплыв черношляпых** [Пейсатые, черношляпые, "аисты" – в данном случае имеются в виду прозвища религиозных ортодоксальных евреев, отпускающих у висков длинные пряди волос – "пейсы", носящих черные шляпы и черные пиджаки с белыми рубашками, напоминающими расцветку оперения аистов. Кроме того, само слово "аист" на иврите имеет один корень со словом "хасид"] и всю суету вокруг. Ну, как мне выполнять свои обязанности, когда тут не дом, а какой-то балаган? Тут место уединенное, тихое. И на тебе – понаехали! Сперва какой-то раввин на "Вольво" с еще одним пейсатым** и, как ни странно, с девкой, тоже зашоренной. Потом какой-то ихний шишка прикатил с целым микроавтобусом шестерок. А за ним, вообще, какая-то частная карета скорой помощи с полным персоналом – тоже все в черном. Я их сперва за ЗАКА* [аббревиатура ивритских слов зиуй курбанот асон: "опознание жертв катастроф", добровольная религиозная организация, специализирующаяся на сборе, очищении и погребении человеческих останков после терактов, стихийных бедствий и крупных аварий] принял, даже испугался, не случилось ли чего.

И вот все эти "аисты"** уже битый час расхаживают по двору и суют носы во все дыры. А босс еще хочет, чтоб я ему аппаратуру устанавливать помогал. Ну, и конечно, они все думают, раз охранник, значит, мальчик для побегушек – там водички им поднести, стульев, в сортир сопроводить. Ага, щас, разбежался! Мне
не за то деньгу плотют. А плотют за то, что я службу свою знаю. Даже тогда, когда босс про нее и забыть могет. Я им там буду водичку носить, а они тут без надзору останутся!? Нет, я ничего плохого заранее сказать не хочу. И, хоть и не понимаю, чего там под этими черными шляпами в их черепушках творится, но вижу, что народ не злобный. Однако, тут дело принципа. Я, чай, не на стройке сторожем работаю. И дело свое, и цену ему знаю. У босса разные клиенты бывают. Я поначалу тоже не врубался, зачем ему такой крутой охранник понадобился.

О да, я действительно крутой чувак, за что и ценят. Двадцать пять годков, 197 см и 118 кг без единого грамма жира. Серебряная медаль на всеизраильском соревновании по кикбоксингу, восьмое место по спортивной стрельбе из пистолета. За плечами разведрота Голани* [элитное пехотное подразделение в Армии обороны Израиля] и оконченная с отличием школа телохранителей. Плюс кое-что в технике секу и языками владею. Хотя, при моих габаритах, обычно, все без слов понимают.

Вот прикручиваю я под крышей нашего ангара всякую проводку, как босс объяснил, а сам все по сторонам поглядываю. И босс тут рядом ихнему шишке все поясняет. Как он всяческие импульсы экранировать станет и прочую муть. Ихний старикан, видно, не дурак, кумекает чего-то, вопросы задает. Зачем, мол, понадобилась камера с тепловизором, почему обычной недостаточно? А босс ему и про возможности спектра, и про то, что освещение, мол, придется выключить, так как это тоже энергия. Старшему черношляпому это не понравилось (как и мне, кстати), но босс его успокоил, что оставит немного затененного красного света.

Тут подваливает ко мне раввин, что первым приехал и просит позвать госпожу Зульцман. Я ему: "Это еще зачем?" А он мне: "Темнеет уже." Оказывается, нельзя им, чтоб их девка одна была в темное время суток в одном помещении с мужиками. Я ему отвечаю, мол, сам и зови. А он: "Нельзя мне в дом заходить, а то я с госпожой Зульцман в одном помещении окажусь." Вот ведь, не хватает людям реальных проблем, так навыдумывали. Хорошо, что босс рядом был. Говорит: "Сейчас сам жену позову".
Вот и ладненько. Пока босс в дом заходил, я тоже в свою каморку наведался и "мышку" прихватил. Нет, не от компа. Это новенький такой приборчик ночного видения. Я как его на сборах увидел, так и запал. Ну и, того ... А что? В армии – это не кража. Армию сколько ни грабь, она все равно тебя нагреет больше. Так что выходит, что ты лишь частично возмещаешь свой ущерб. Я, между прочим, ни на кого собак не вешал – сам честно под суд пошел, сказал, что сам честно потерял, и штраф выплатил приличный. Но моя "мышка" того стоила. Уж сколько раз выручала! Вот и теперь сгодится. Да и босс, небось, половину своей аппаратуры на кафедре одолжил.

Я успел вовремя. Босс с супругой из дому вышел и попросил всех в ангар заходить. Там мы с ним с утра металлическую конструкцию собрали – вроде клетки, только проход не закрывается. Вот в нее и завели того пейсатого мужичка, что с раввином и с девкой приехал. Кстати, мужичок немного странноватый – пожилой и необычайно низкорослый с огромным пузом. И рожа у него какая-то дебильная. К тому же, он заметно нервничал. Впрочем, если это вокруг него такая суета, то оно и понятно.

Все затихли. Босс свет вырубил и давай над своими приборами колдовать. Но мне-то, между прочим, все и так неплохо видно. На одном глазу у меня "мышка". А другой я заранее прикрыл, чтоб он к темноте привык, и теперь он мне и при тусклом свете хорошо служит.

Вот босс от приборов отодвинулся, прикрыл веки, потер виски и вдруг пристально уставился в клетку. Я-то уже привык, и на меня его дешевые фокусы впечатления не производят. А остальные все зашептались, закивали друг дружке в его сторону. Ну-ну.
И тут началось. Мужичок в клетке охнул, коротко застонал, вдруг как-то весь осел на землю и ... трансформировался. Да, да! Именно трансформировался, как робот из детского фантастического боевика. В следующую секунду босс уже выключил один из приборов и свет врубил. Вот тогда и остальные увидели то, что и я.

В клетке, запутавшись в одежде, крутилась и шипела светло-коричневая ящерица. Здоровая – с крупную собаку. Все разом затараторили. Старик залепетал, что, мол, ему теперь все понятно, мол, это не чуждый дух в теле, а духу дано было чуждое тело, и прочую муть. А я выступил вперед и чуть вбок, рефлекторно положив руку на рукоять родной "Беретты" – вдруг эта тварь кинется.

Этот варан-переросток, наконец, выбрался из одежды и попытался выйти из клетки. Однако ноги его заплелись, и он свалился. Снова встал, сделал один шаг и вновь споткнулся. Обкуренный, что ль?

Я профессионально контролировал ситуацию, не позволяя собственным мыслям загнать себя в ступор. Но мысли путались сами собой. Ни фига ж себе! Это же только что, на моих глазах, босс живого человека в ящерицу превратил. Вот садюга! А когда он пару месяцев назад, разозлившись, обещал превратить меня в жабу, я думал, что он шутит. Кстати, надо и черношляпых контролировать – вдруг они осерчают на босса за то, что он с их приятелем сотворил.

Тут ихняя девка-дуреха вперед выскочила и давай ящерицу звать: "Коби! Яша! Яшенька!" Блин, если зверюга сейчас к ней рванется, то я могу и не успеть. Ящерка, и вправду, еще больше забеспокоилась и зашипела. А потом изогнулась и хвать себя зубами за хвост.

Конец первой части

След.

טיפים להצחלה לאישה (Hebrew)

Найдено на просторах интернета.

ח"כ דב חנין מתראיין אצל לונדון וקירשנבאום 13-1-13 (Hebrew)

Marc Faber :Economic Outlook for 2013 (English)

Peter Schiff - Debt, Crisis (English)

Peter Schiff - Global Economic Collapse (English)

Peter Schiff - On Stock Market/Dollar/Investing (English)

Почему люди, становясь богаче, не становятся счастливее?

По наводке блога Дневник кризиса.
Сильно сокращено. Форматирование моё.

1. В основе нашей жизни лежит парадокс. Большинство людей хотят иметь более высокий доход и борются за это. Но по мере того как западные общества делаются богаче, люди в них не становятся счастливее...

3. Мы стремимся к тому, чтобы нам было хорошо и чтобы не испытывать боли (не от случая к случаю, а в целом). Без этого стремления человечество бы давно погибло. То, от чего нам хорошо (секс, еда, любовь, дружба и так далее), также оказывается генетически благотворным для нашего выживания. А то, что причиняет нам боль, – плохо для выживания (огонь, обезвоживание, яд, остракизм). Таким образом, стремясь к удовольствию и избегая боли, мы устремлялись к тому, что для нас хорошо, и избегали того, что плохо, и тем самым выжили как вид. Поиски положительных эмоций – механизм, сохранивший и приумноживший род человеческий.

Ниже есть продолжение.

4. Если взять американцев в возрасте 35 лет, приблизительно 15% помнят симптомы, которые можно классифицировать как тяжелую депрессию. Но если взять американцев, которым было 35 лет в 1960-е годы, только 2% смогут вспомнить, что подобные симптомы у них проявлялись в этом возрасте. То есть, если память их не обманывает, в США и в других изучаемых странах произошел резкий рост распространения депрессии, особенно во время «золотого тридцатилетия» экономического роста в период между Второй мировой войной и нефтяным кризисом 1970-х годов.

Однако всегда существует опасность, что некоторые люди могли забыть о депрессии, которой страдали в молодости. И поэтому хорошо, что во многих странах исследования депрессии повторялись через несколько лет с использованием тех же самых вопросов. Почти все они показывают, что количество случаев депрессии увеличилось.

8. огда у меня появляется новый дом или новая машина, поначалу я взволнован. Но затем я привыкаю к этим вещам, и возвращается мое обычное настроение. Теперь я чувствую, что мне нужен дом побольше и машина получше. Если бы мне вернули мой старый дом и старую машину, я был бы гораздо менее счастлив, чем до того, как приобрел вещи получше. <…>

Другими словами, уровень жизни в какой-то степени похож на алкоголь и наркотики. Как только вы переживаете новый опыт, вам нужно продолжать его испытывать в том же объеме, чтобы поддерживать уровень счастья. В действительности вы оказываетесь на беговой дорожке, только «гедонистической», где вам нужно бежать без остановки, чтобы выше счастье стояло на месте.

9. Какие черты нашей жизни особенно значимы для нашего счастья? <…>

Мы начнем с пяти особенностей, которые оказывают в среднем незначительное влияние на счастье. Первая из них – возраст: когда мы наблюдаем за людьми в течение жизни, средний уровень счастья становится в высшей степени устойчивым, несмотря на взлеты и падения дохода и вопреки ухудшению здоровья. Вторая особенность – пол: во всех странах мужчины и женщины счастливы примерно одинаково.

Третья особенность заключается в том, что внешность тоже не имеет большого значения. Точно так же существует лишь слабая корреляция между счастьем и уровнем интеллекта, равно как и физической и психической энергией (по оценкам самого испытуемого).

Это четвертая особенность. И наконец, пятая – образование оказывает лишь небольшое влияние на счастье, хотя оно, конечно, способствует его росту, поскольку содействует увеличению дохода. <…>

Итак, что же в действительности на нас влияет? Выделяют семь факторов: семейные отношения; финансовая ситуация; работа; общество и друзья; здоровье; личная свобода; личные ценности. За исключением здоровья и дохода, все они связаны с качеством наших отношений с людьми.

10. ...

...
• Местное сообщество. Если в мой район переберутся мигранты, вероятность того, что меня могут ограбить на улице, возрастет.
...
• Свобода. То, что люди не могут высказывать свое мнение, делает мою жизнь бесцветной.
• Ценности. Если другие люди станут более эгоистичными, моя жизнь усложнится.

11. Мы все хотим получить статус – или хотя бы уважение. Это заложено в наших генах и является источником большого удовлетворения, когда нам удается этого добиться. Мы знаем об этом из примечательного исследования зеленых мартышек, проведенного Майклом Мак-Гуайером и его коллегами из Калифорнийского университета. Их метод заключался в манипулировании самцом путем перемещения его из одной группы в другую. Каждый раз они измеряли у мартышки уровень серотонина, нейротрансмиттера, связанного с хорошим самочувствием. Открытие оказалось поразительным: чем выше было положение мартышки в иерархии, тем лучше она себя чувствовала. <…>

К статусу стремятся как обезьяны, так и люди. Статус нужен нам, помимо всего прочего, сам по себе. Мы терпеть не можем отставать от других, и нам нравится преуспевать...
...

http://slon.ru/economics/pochemu_lyudi_stanovyas_bogache_ne_stanovyatsya_schastlivee_-873268.xhtml

שאול מופז: על מבצע עמוד ענן (Hebrew)

שאול מופז: מנעתי כמה הרפתקעות (Hebrew)

משעל חם - ראיון עם משה "בוגי" יעלון (Hebrew)